Неточные совпадения
Отъезда день давно просрочен,
Проходит и последний срок.
Осмотрен, вновь обит, упрочен
Забвенью брошенный возок.
Обоз обычный, три кибитки
Везут домашние пожитки,
Кастрюльки, стулья, сундуки,
Варенье в банках, тюфяки,
Перины, клетки с петухами,
Горшки, тазы et cetera,
Ну, много всякого
добра.
И вот в избе между слугами
Поднялся шум, прощальный
плач:
Ведут на двор осьмнадцать кляч...
— Почтеннейший! — сказал Чичиков, — не только по сорока копеек, по пятисот рублей
заплатил бы! с удовольствием
заплатил бы, потому что вижу — почтенный,
добрый старик терпит по причине собственного добродушия.
Хозяйка моя
добрая женщина, но она до того озлилась, что я уроки потерял и не
плачу четвертый месяц, что не присылает мне даже обедать…
Нет, не так бы с ней было: она —
плачет, мучится, чахнет и умирает в объятиях любящего,
доброго и бессильного мужа… Бедная Ольга!
— Eh, ma bonne amie, [Э, мой
добрый друг (фр.).] — сказал князь с упреком, — я вижу, вы нисколько не стали благоразумнее — вечно сокрушаетесь и
плачете о воображаемом горе. Ну, как вам не совестно? Я его давно знаю, и знаю за внимательного,
доброго и прекрасного мужа и главное — за благороднейшего человека, un parfait honnête homme. [вполне порядочного человека (фр.).]
— Прекрасная барыня, — отвечал мальчишка, — ехала она в карете в шесть лошадей, с тремя маленькими барчатами и с кормилицей, и с черной моською; и как ей сказали, что старый смотритель умер, так она
заплакала и сказала детям: «Сидите смирно, а я схожу на кладбище». А я было вызвался довести ее. А барыня сказала: «Я сама дорогу знаю». И дала мне пятак серебром — такая
добрая барыня!..
— Слушай, — продолжал я, видя его
доброе расположение. — Как тебя назвать не знаю, да и знать не хочу… Но бог видит, что жизнию моей рад бы я
заплатить тебе за то, что ты для меня сделал. Только не требуй того, что противно чести моей и христианской совести. Ты мой благодетель. Доверши как начал: отпусти меня с бедною сиротою, куда нам бог путь укажет. А мы, где бы ты ни был и что бы с тобою ни случилось, каждый день будем бога молить о спасении грешной твоей души…
— Я учительница, но хотела бы на курсы, и меня не пускают. Не то что не пускают, они пускают, но надо средства. Дайте мне, и я кончу курс и
заплачу вам. Я думаю, богатые люди бьют медведей, мужиков поят — всё это дурно. Отчего бы им не сделать
добро? Мне нужно бы только 80 рублей. А не хотите, мне всё равно, — сердито сказала она.
Он не только вспомнил, но почувствовал себя таким, каким он был тогда, когда он четырнадцатилетним мальчиком молился Богу, чтоб Бог открыл ему истину, когда
плакал ребенком на коленях матери, расставаясь с ней и обещаясь ей быть всегда
добрым и никогда не огорчать ее, — почувствовал себя таким, каким он был, когда они с Николенькой Иртеневым решали, что будут всегда поддерживать друг друга в
доброй жизни и будут стараться сделать всех людей счастливыми.
— Ты
добрый, старый товарищ… ты и в школе не смеялся надо мной… Ты знаешь, отчего я
плачу? Ты ничего не знаешь, что со мной случилось?
— Эту лошадь — завтра в деревню. Вчера на Конной у Илюшина взял за сорок рублей киргизку…
Добрая. Четыре года. Износу ей не будет… На той неделе обоз с рыбой из-за Волги пришел. Ну, барышники у них лошадей укупили, а с нас вдвое берут. Зато в долг. Каждый понедельник трешку
плати. Легко разве? Так все извозчики обзаводятся. Сибиряки привезут товар в Москву и половину лошадей распродадут…
Сколько есть на свете барышень,
добрых и чувствительных, готовых
плакать о зябнущем щенке, отдать нищему последние деньги, готовых ехать в трескучий мороз на томболу [лотерею (от ит. tombola).] в пользу разоренных в Сибири, на концерт, дающийся для погорелых в Абиссинии, и которые, прося маменьку еще остаться на кадриль, ни разу не подумали о том, как малютка-форейтор мерзнет на ночном морозе, сидя верхом с застывающей кровью в жилах.
Сознание бессилия идеи, отсутствия обязательной силы истины над действительным миром огорчает нас. Нового рода манихеизм овладевает нами, мы готовы, par dépit, [с досады (фр.).] верить в разумное (то есть намеренное) зло, как верили в разумное
добро — это последняя дань, которую мы
платим идеализму.
Я не хотел черной неблагодарностью
платить за
добро, которое мне сделал господин L…, и решился бежать от него.
Мне всегда
платили злом за
добро, которое я делал людям, и моя награда не здесь, а оттуда, — сказал он, указывая на небо.
Аня. Мама!.. Мама, ты
плачешь? Милая,
добрая, хорошая моя мама, моя прекрасная, я люблю тебя… я благословляю тебя. Вишневый сад продан, его уже нет, это правда, правда, но не
плачь, мама, у тебя осталась жизнь впереди, осталась твоя хорошая, чистая душа… Пойдем со мной, пойдем, милая, отсюда, пойдем!.. Мы насадим новый сад, роскошнее этого, ты увидишь его, поймешь, и радость, тихая, глубокая радость опустится на твою душу, как солнце в вечерний час, и ты улыбнешься, мама! Пойдем, милая! Пойдем!..
Люди
добрые ей поверили,
С нею вместе горько
плакали:
— Ой же ты, молодая вдова!
Так как в сумму дохода вошли также кормовые и пособия от казны и деньги, полученные по почте, и так как доход ссыльного составляется главным образом из заработков, которые дает ему казна,
платя ему подчас умышленно высокую цену, то
добрая половина дохода оказывается фикцией и долг в казну на самом деле выше, чем он показан.
— Ну, теперь что с ним прикажете делать? — воскликнула Лизавета Прокофьевна, подскочила к нему, схватила его голову и крепко-накрепко прижала к своей груди. Он рыдал конвульсивно. — Ну-ну-ну! Ну, не
плачь же, ну, довольно, ты
добрый мальчик, тебя бог простит, по невежеству твоему; ну, довольно, будь мужествен… к тому же и стыдно тебе будет…
Мы вам
добром за зло
платим».
Она дошла до того, что принялась тосковать о муже и даже
плакала. И добрый-то он, и любил ее, и напрасно за других страдает. Галактиону приходилось теперь частенько ездить с ней в острог на свидания с Полуяновым, и он поневоле делался свидетелем самых нежных супружеских сцен, причем Полуянов
плакал, как ребенок.
За
добрый помысел сторицей
заплачу, а лукавого врага во гроб заколочу…
Роднились меж собой: с охотой миршенцы брали якимовских девок —
добрые из них выходили работницы, не жаль было
платить за них выводное, но своих девок за якимовских парней не давали.
— Давно я его знаю, — нахмурившись и злобно глядя в сторону, сказал Никифор Захарыч, — всегда был беспутным, всегда умел за
добро злом
платить.
И когда нищий уходил от Тимофея, а старица Арина пошла до околицы котомку его донести, сказал он им: «
Заплачу вам,
добрые люди, за курочку вашу сыном.
Так что ежели, например, староста докладывал, что хорошо бы с понедельника рожь жать начать, да день-то тяжелый, то матушка ему неизменно отвечала: «Начинай-ко, начинай! там что будет, а коли, чего
доброго, с понедельника рожь сыпаться начнет, так кто нам за убытки
заплатит?» Только черта боялись; об нем говорили: «Кто его знает, ни то он есть, ни то его нет — а ну, как есть?!» Да о домовом достоверно знали, что он живет на чердаке.
— А! золото!
добро пожаловать! Ты что же, молодчик, оброка не
платишь? — приветствовала его матушка.
— Полно, Настенька, не
плачь, не томи себя. Отец ведь любит тебя,
добра тебе желает. Полно же, пригожая моя, перестань!
За
добро добром платить надобно.
И денег
добрый человек не берет — по осени, говорит, приеду, бабы льном
заплатят, хошь мыканым, хошь немыканым, хошь изгрёбным [Изгрёбной лен, или просто изгребь, — грубые льняные волокна, остающиеся от вычески отмятого и оттрепанного щеткою льна.
У матерей только и речи, что про Настину болезнь, а
добрая Виринея походя
плакала, и в келарне у ней все пошло не по-прежнему: то рыба переварится, то пироги в уголь перегорят.
— И не говори!.. Оборони тебя Господи, если кому проговориться смеешь, — строго сказал Патап Максимыч, оборотясь лицом к Алексею. — Это тебе на разживу, — прибавил он, подавая пачку ассигнаций, завернутую в розовую чайную бумагу. — Не злом провожаю… Господь велел
добром за зло
платить… Получай!
Позором честной семьи за
добро заплатил, но и после того не оскудела рука Патапа Максимыча.
— Полно, полно, моя ясынька, полно, приветная, полно, — говорил растроганный Патап Максимыч, лаская девушку. — Что ж нам еще от тебя?.. Любовью своей сторицей нам
платишь… Ты нам… счастье в дом принесла… Не мы тебе, ты
добро нам сделала…
— Ох ты,
добрый мой!.. Ох ты, радошный! — полными белыми руками обвивая шею писаря и жарко целуя его, говорила Параня. — Тятька зло тебе мыслит, а ты ему
добром хочешь
платить… Какой же ты славный, Карпушенька!
— Неладное, сынок, затеваешь, — строго сказал он. — Нет тебе нá это моего благословенья. Какие ты милости от Патапа Максимыча видел?.. Сколь он добр до тебя и милостив!.. А чем ты ему
заплатить вздумал?.. Покинуть его, иного места тайком искать?.. И думать не моги! Кто
добра не помнит, Бог того забудет.
Слезы дочери свеяли досаду с сердца
доброй Аксиньи Захаровны. Сама
заплакала и принялась утешать рыдавшую в ее объятиях Настю.
— Он у вас будет жить, — шептал в зале Иван Иваныч, — ежели вы будете такие
добрые, а мы вам будем по десяти рублей в месяц
платить. Он у нас мальчик не балованный, тихий…
Я хозяин дворца и сада, я принял тебя, как дорогого гостя и званого, накормил, напоил и спать уложил, а ты эдак-то
заплатил за мое
добро?
Прасковьи Ивановны я не понимал; верил на слово, что она
добрая, но постоянно был недоволен ее обращением со мной, с моей сестрой и братцем, которого она один раз приказала было высечь за то, что он громко
плакал; хорошо, что маменька не послушалась.
«Пусть-де околеет, туда и дорога ему…» И прогневалась на сестер старшиих дорогая гостья, меньшая сестра, и сказала им таковы слова: «Если я моему господину
доброму и ласковому за все его милости и любовь горячую, несказанную
заплачу его смертью лютою, то не буду я стоить того, чтобы мне на белом свете жить, и стоит меня тогда отдать диким зверям на растерзание».
Мать обняла меня и
заплакала от радости (как она мне сказала), что у меня такое
доброе сердце.
«За что покинули вы нас, прирожденных крестьян ваших!» Мать моя, не любившая шумных встреч и громких выражений любви в подвластных людях, была побеждена искренностью чувств наших
добрых крестьян — и
заплакала; отец заливался слезами, а я принялся реветь.
— Ты только успокойся, перестань плакать-то. Они узнают, какая ты
добрая, и поймут, как с тобою нужно обращаться.
В своей чересчур скромной обстановке Женни, одна-одинешенька, додумалась до многого. В ней она решила, что ее отец простой, очень честный и очень
добрый человек, но не герой, точно так же, как не злодей; что она для него дороже всего на свете и что потому она станет жить только таким образом, чтобы
заплатить старику самой теплой любовью за его любовь и осветить его закатывающуюся жизнь. «Все другое на втором плане», — думала Женни.
Он мысленно пробежал свое детство и юношество до поездки в Петербург; вспомнил, как, будучи ребенком, он повторял за матерью молитвы, как она твердила ему об ангеле-хранителе, который стоит на страже души человеческой и вечно враждует с нечистым; как она, указывая ему на звезды, говорила, что это очи божиих ангелов, которые смотрят на мир и считают
добрые и злые дела людей; как небожители
плачут, когда в итоге окажется больше злых, нежели
добрых дел, и как радуются, когда
добрые дела превышают злые.
— Пятнадцать! — закричал Костяков, всплеснув руками, — вот мошенники! анафемы! ездят сюда надувать нас, обирать деньги. Дармоеды проклятые! Не ездите, Александр Федорыч, плюньте!
Добро бы вещь какая-нибудь: взял бы домой, на стол поставил или съел; а то послушал только, да и на:
плати пятнадцать рублев! За пятнадцать рублев можно жеребенка купить.
— Это хорошо, матушка,
плакать во сне: к
добру! — сказал Антон Иваныч, разбивая яйцо о тарелку, — завтра непременно будет.
— Вот то-то и беда! ваше ангельское,
доброе лицо, ma tante, кроткие речи, дружеское пожатие руки — все это смущает и трогает меня: мне хочется
плакать, хочется опять жить, томиться… а зачем?
Лбов
плачет навзрыд, не скрывая и не стыдясь своего горя, — милый,
добрый мальчик!